Священный символ Независимости

Казахстанцы 16 декабря поздравляют друг друга открытками небесного цвета с изображением госсимволов. У меня этот праздник ассоциируется с красным цветом, его символ — гвоздики, которые спустя год принесли на площадь в Алматы в память о пролитой крови молодых людей, вышедших заступиться за независимость Родины.


В канун Дня Независимости Казахстана я вспоминаю декабрь 1986 года.
Мне было шестнадцать лет, когда я поступила в Карагандинский университет имени Букетова. Я была восторженным ребёнком. Спустя год я стала участником политических событий.

Декабрь 1986 года. В общежитии КарГУ неспокойно: все узнали новость о том, что Динмухаммеда Кунаева убирают с поста. Вслед за этим известием приходит другое: в Алматы убивают студентов на площади. Мы, студентки второго курса филфака, собрались в одном комнате. Услышав эту новость, я начинаю плакать и кричать от возмущения. Девчата обступают меня и просят успокоиться, кто-то обнимает меня, кто-то пытается закрыть мне рот ладошкой.
«Тебя могут забрать, тише», — говорят они, оглядываясь на дверь.
Позже мы снова собираемся в одной комнате и принимаем решение идти на главную площадь в Караганде.
Открыв дверь, я вижу молодого человека в спортивном костюме, который резко опустив голову, бросается наутёк – нас подслушивали. Раньше я не видела его в нашей общаге, становится ясно, что люди КГБ уже работают вокруг нас.
В тот день на занятиях в университете преподаватели нас предупреждают, что студенты города собираются выходить на площадь и просят нас не выходить. Только преподаватель казахского языка скажет нам по-другому: «Мы, преподаватели, не можем идти с вами на площадь, нас уволят. А вы идите, но будьте осторожны».
Следующим утром мы дружно выходим из общежития – все студенты филологического факультета, все девчата от 16 до 19 лет. Студенты исторического факультета, где в основном учились парни, молча провожают нас взглядами в дверях, они боятся испортить свою будущую карьеру. Соседнее общежитие, где проживают студенты юрфака, закрыто на ключ: нам из окон машут руками. Мы идем молча до остановки, садимся на автобус и едем в центр города.

К главной площади мы проходим через общежитие, где живут студенты другого вуза, они кричат нам из окон, барабанят в стёкла – их согнали на верхние этажи и заперли в комнатах, входная дверь тоже заперта.
Вскоре мы оказываемся на площади. Нами никто не руководит, непонятно, кто организовал сбор. У меня ощущение, что все студенты вышли спонтанно. Мы все выстраиваемся по линии вокруг площади. Никто не успевает произнести речь – на площади мгновенно появились милиционеры. Оглянувшись вокруг я вижу, что их много – вся площадь оцеплена людьми в формах, вокруг стоят автобусы. Один из них подходит к нам и кричит, чтобы мы ушли.
«Нет», — отвечает ему красивый юноша, стоявший в первом ряду. Огромный милиционер бьёт его наотмашь дубинкой по лицу. Парнишка падает, его лицо в крови. Милиционер замахивается на него ещё раз. Мы бросаемся на него и цепляемся за руки. Нас окружают другие люди в погонах, хватают за плечи и всех заталкивают в автобусы. Несколько переполненных автобусов выезжают с площади, на которой студентов разгоняют дубинками.
Автобус приезжает в ближайший милицейский участок. Водителю кричит милиционер у входа: «Здесь мест нет! Вези на другой участок!»
Мы едем дальше, на следующем участке повторяется то же самое. Нас долго возят по городу, наконец-то автобус останавливается, и нас выводят под охраной, и заталкивают в холл милицейского участка. Потом всех по одному, по два заводят в кабинеты, где допрашивают. На первом допросе узнают фамилии, адреса, учебные заведения и отпускают.
Потом будут другие допросы в милиции, и разбор на комсомольских собраниях.

Благодаря Олжасу Сулейменову

Так получилось, что со всего второго курса филфака я одна попала в милицию. Тем, кто выходил на площадь, грозило отчисление из университета. Девчата просили меня не выдавать их.
Меня вызывали на несколько собраний университета: на собрание группы, курса, факультета. На всех я стояла, а девчата сидели, опустив голову. Все голосовали. Было два варианта: строгий выговор за недостойное поведение комсомольца или отчисление из учебного заведения. Все единогласно поднимали руки за строгий выговор.
Аргументом в мою защиту послужило то обстоятельство, что моя акция протеста была не только из-за того, что убивали студентов в Алматы, но и потому что я протестовала против ареста Олжаса Сулейменова, заступившегося за студентов. Тогда ходили такие слухи в Караганде. Для студентов филологического факультета это имело огромное значение. А все знали, что я почитаю творчество этого поэта.
Защитной речи в мою пользу не было, я сама молчала на всех собраниях, я понимала, что это необходимый для всех спектакль. Но в общем заключении от председателя собрания говорилось именно это – что моё «недостойное» поведение вызвано почитанием Олжаса Сулейменова. Ясно было, что это было весомой зацепкой, чтобы «оправдать» меня и не отчислять из университета.
Но были слухи, что меня собираются отчислить на общегородском собрании комсомольцев. Увидев в коридоре декана факультета, я спросила об этом и упрекнула, что никто меня не защищает. Он бросил фразу: «Сама выходила, сама и отвечай за себя».
Ко мне подошёл преподаватель казахского языка, он стал свидетелем нашего разговора.
«Держись, ты сильнее нас», — сказал он, пожав мне руку.

Допросы

Допросы в милиции пришлись по времени на период экзаменов.
На один допрос я приехала с учебником истории. В коридоре было полно студентов, некоторые плакали. Из обрывков разговоров я узнала, что кого-то исключили из комсомола, кого-то отчислили из вуза. Из университета приезжали на допрос и студенты филфака первого курса. Их отпускали быстро – их недостойное поведение комсомольцев списывали на юную несознательность и незрелость. Со мной ситуация была непонятна, хотя я несовершеннолетняя, всё-таки студентка второго курса и уже считалась зрелым комсомольцем.
И вот меня приглашают в кабинет. Вхожу и вижу несколько человек. Один из них не в форме. Понимаю, что он из КГБ. Он сидит на краешке стола, все перед ним суетятся. Кто-то подаёт документы (вероятнее всего, моё дело), кто-то заискивающе смотрит в лицо, один сидит за столом с ручкой в руках, наблюдая за ним. Я стою посередине комнаты, держа в руках учебник.
Он курит, дышит мне в лицо дымом. Его красивое лицо с голубыми глазами расплывается в самодовольной улыбке.
На его вопросы я отвечаю односложно.
— Вы организатор сбора?
— Нет.
— А у нас есть сведения, что вы организатор. Вы организовали выход на площадь?
— Нет.
— Вы одна ходили на площадь?
— Да.
— Это со всего курса Вы одна пошли?
— Да.
Он язвительно бросает: «Декабристка».
И задаёт следующий вопрос, со злостью в голосе:
— Что, революцию решили устроить?!
В голове очень кстати проносятся слова отца: «Врага надо бить его же оружием».
Я отвечаю ему чётко и громко:
— При социалистическом строе не может быть революций!
Наступает тишина. Все удивлённо смотрят на меня, переводят взгляд на своего начальника. Лицо офицера передёргивается — ребёнок влепил ему идеологическую пощечину. Он молчит какое-то время, опускает глаза, поджимает губы и произносит:
— Идите.
Я выхожу из кабинета победительницей.

На втором допросе со мной общается женщина в возрасте. Она задаёт несколько вопросов. Узнав, что я из многодетной семьи, оглядывает меня с головы до ног. Я похожа на фарфоровую куколку: худенькая, с бледной кожей, с длинными кудрявыми светло-каштановыми волосами. В руках держу учебник современного русского языка.
— Когда экзамен? – спрашивает следователь.
— Завтра.
Она вздыхает по-матерински и отпускает меня.
Пока она допрашивает меня, я наблюдаю за тем, что происходит рядом. В этом же кабинете находилась студентка старшего курса филфака, ей показывают плакаты, она признаётся, что написала их и выходила с ними на площадь.
Я встречу её через три года в университете.
— Меня отчислили тогда, сейчас хочу восстановиться, — расскажет она мне. – …Я волосы покрасила, потому что вся седая. Я столько пережила за это время, со мной люди боялись общаться, родителей исключили из партии. Я разорвала отношения с женихом, чтобы его не подвергли гонениям. Меня никуда не принимали на работу. Я сидела дома как изгой…

Балхашский покровитель

А я осталась учиться в университете. Этому способствовал счастливый случай.
После всех собраний и допросов оставался самый главный – собрание комсомольского актива Караганды. Я стояла в коридоре университета, я знала, что стоит вопрос о моём отчислении. Вдруг вышел из кабинета молодой человек с синими глазами (один из руководителей комсомольской организации университета).
— Я из Балхаша, я поддержу тебя, землячка, — сказал он и тут же скрылся за дверью.
Меня пригласили на заседание. В кабинете было пять человек. И вдруг этот балхашский набросился на меня, он стал отчитывать меня довольно грубыми словами (я потом поняла, что это была тактическая уловка). Я впервые за месяц не выдержала, слёзы полились из моих глаз. Две девушки, которые сидели рядом с ним, стали его успокаивать, укорять его, говорили, что я ещё ребёнок.
Председатель Карагандинского обкома комсомола задал мне пару вопросов. И вот наступило голосование. Двое подняли руки за то, чтобы меня отчислили. Балхашский сделал вид, что думает, девушки рядом не спускали с него глаз. Он не поднимал руку. Он проголосовал за то, чтобы мне вынесли строгий выговор с занесением в комсомольскую книжку. Девушки повторили за ним (спустя десятилетие я узнала, что одна из девушек, сидящих рядом с ним, была его женой, а вторая — подругой жены).
Так я осталась в университете и продолжила учиться. Но по истории КПСС мне поставили в зачётку «тройку» — не могли преподаватели поставить оценку выше «недостойному» комсомольцу.

Священная кровь



Тема декабрьских событий до сих пор волнует меня.
Я верю рассказам очевидцев. Вот некоторые из них:
«В тот день, в середине декабря 1986 года я был на площади. Мы стояли вдоль дороги. Вдруг мимо нас побежали люди в военной форме, это был спецназ, один из них полоснул сапёрной лопаткой, блестящей как лезвие бритвы, по горлу молодой женщины, стоящей на пешеходном переходе. Она упала замертво. Возможно, она случайно оказалась там, она собиралась переходить дорогу. У спецназовца было зверское выражение лица, он продолжал подбегать к людям и убивать. Я был в шоке и ужасе от увиденного. Меня трясло от бессилия, мы ведь были безоружны. Через какое-то время площадь была красной от крови».
«В полицейских застенках студентов избивали технично, отбивали почки, печень, приговаривая, что их сделают инвалидами. Девчат держали раздетыми и разутыми на цементном полу, чтобы они не могли в будущем рожать».
«Руководители КПСС подозревали, что местные правоохранительные органы не будут столь жестоко подавлять митинг. Из Москвы был выслан спецназ. Они устроили бойню на площади. Спецназ руководил бойней на площади… Позже я видел старика, который ходил по кабинетам и просил отдать тело убитой дочери. Он плакал, говорил, что нет претензий, что просто хочет похоронить её. Её закопали в какой-то общей яме с другими…»
Один мужчина из другой республики сказал мне как-то: «Это благодаря вам, студентам-казахам, мы сейчас независимая страна, вы показали пример, после этого другие республики стали бороться за свою независимость».
В праздник Независимости Казахстана чиновники получают медали и премии.
А что получаем мы, участники тех событий? Слова от друзей: «Это твой праздник! Поздравляю!»
И символом Независимости Казахстана для меня является кровь молодых людей, погибших в декабре 1986 года. Их кровь священна, это кровь настоящих патриотов. И в декабре 2017 года очередная дата их подвига!

Жанар ДАВЛЕТОВА

Репрессии за участие в декабрьских событиях 1986 года: были приговоренные к высшей мере наказания, 99 человек осуждены (из них только 46 человек через некоторое время были реабилитированы). За участие в декабрьских событиях 787 человек исключили из ВЛКСМ, 52 человека—из компартии, 1138 — получили комсомольские взыскания, 271 студент отчислен из учебных заведений, сотни людей были вынуждены уволиться с работы. Своих должностей лишились 12 ректоров вузов.

Написать ответ

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *